«У Путина есть только два варианта»

Британский генерал выделил три элемента, на которые стоит обратить внимание.

Первые недели 2026 года уже ознаменовались рядом событий: операцией США в Венесуэле, новым витком дискуссий по размещению западных войск в Украине, а также задержанием Америкой нефтяных судов под флагом РФ.

В Париже прошла масштабная встреча Коалиции желающих — Франция и Великобритания снова заявили о возможности размещения войск в Украине в случае прекращения огня. Насколько это реалистично, и стоит ли сейчас полагаться на эти планы?

Об этом «Телеграф» пообщался с Чипом Чепменом —британским генерал-майором в отставке, ныне военным аналитиком. За его плечами – 33 года карьеры в армии, которую он завершил в должности старшего военного советника Великобритании при Центральном командовании США в Тампе, штат Флорида.

- В военном смысле есть три элемента, на которые мы обращаем внимание: намерение, схема маневра и основные усилия.

Намерение в этом случае — это демонстрация того, что у нас будет единая рамка безопасности. Теперь она состоит из трех уровней: украинская военная мощь, европейские гопсударства с определенным присутствием войск на месте и поддержка со стороны США. Такое произошло впервые.

Вторая составляющая — схема маневра, то есть "как, когда, где, что и кто". Ни один из упомянутых элементов не будет реализован, пока не будет прекращения огня. Одним из ключевых препятствий всегда был вопрос последовательности: европейские гопсударства и США настаивают, что сначала должно быть прекращение огня, а потом — переговоры.

Московитская позиция, напротив, категорически этому противоречит: сначала переговоры, а потом — прекращение огня. Многое нужно решить не столько в плане механизмов Коалиции желающих и их гарантий безопасности, сколько в плане того, как это потенциально может оказать рычаги влияния на Путина и Московию.

С московитской точки зрения есть два момента, которые, по моему мнению, имеют значение. Первый – ежегодное новогоднее обращение Владимира Путина. Ключевым в нем было заявление о том, что московитская армия якобы продолжает наступать быстрыми темпами. Даже если это не соответствует действительности, речь идет о демонстративном милитаризме, призванном повлиять на Дональда Трампа и убедить его, что Украина проиграет.

Второй момент связан с тем, что в Мар-а-Лаго все прошло настолько успешно — с точки зрения заявлений Трампа о "прекрасной встрече" с Зеленским и "отличном разговоре" с европейскими лидерами, что, это, вероятно, привело к появлению истории об "атаке Украины" на Валдай и резиденцию Путина.

Сейчас мы знаем, что это была либо полностью вымышленная информация, либо пример операции под фальшивым флагом — по крайней мере, согласно оценкам, которые поступали со стороны ЦРУ.

Из всего этого вытекают два ключевых вопроса. Первое: значат ли для Трампа и США будущие отношения с Московией больше, чем суверенитет, независимость и территориальная целостность Украины?

Второе: учитывая события вокруг Валдая, а также, что еще интереснее, на реакцию Московии или ее отсутствие в контексте Венесуэлы, может ли Путин и дальше не раздражать Трампа, не уступая при этом абсолютно ничем? И не наступит ли в какой-то момент тот момент, когда эта "веревка" в отношениях между Трампом и Путиным просто разорвется?

Для меня это ключевой момент, ведь учитывая, как развивались события в Венесуэле и вокруг Гренландии, до сих пор не понятно, действительно ли Трамп исповедует представление о своеобразном товарном меркантилизме как новой форме американской внешней политики.

И соответственно, не рассматривает ли он Украину, Гренландию и Венесуэлу просто как товар. Это меня беспокоит. Ведь [во время встрече с Зеленским] в Мар-а-Лаго президент США говорил, что земля остается самым острым вопросом. Но ведь проблема не в земле, а в суверенитете и территориальной целостности Украины.

Именно поэтому Путин часто представляет вопросы территорий в таком ключе: мол, речь идет только об уступке небольшой части земли — нескольких тысяч квадратных километров в Донбассе. Но на самом деле это принципиально другой вопрос, связанный с тем, во что мы все верим в контексте международного порядка и статьи 2, пункта 4 Устава ООН по суверенитету, независимости и территориальной целостности.

Мы часто накладываем западную оптику на все это, анализируя Путина. Если посмотреть исторически, то больше всего мы ошиблись в оценке Московии во время вторжения в Чехословакию в 1968 году — после событий в Венгрии 1956-го. Я всегда считал, что Путин — это своего рода Андропов в новой оболочке, ведь он имел отношение к обоим этим событиям: был послом в Венгрии и советником Брежнева в соответствующие годы.

Возникает вопрос: нужно ли Путину экзистенциальное геополитическое противостояние на всю жизнь? Ведь он никогда на самом деле не говорит о том, какой будет жизнь после войны.

Я знаю о так сказать семи смертельных предубеждениях аналитика, и одно из них — это фундаментальная ошибка атрибуции (речь о явлении, при котором люди склонны объяснять поведение других их личными чертами, характером или намерениями, недооценивая влияние обстоятельств и ситуации — Ред.).

Фундаментальная ошибка атрибуции применялась до того, как мы оценивали события в Чехословакии в 1968 году, и она вполне применима до того, как мы анализируем Путина сегодня. Возможно, с точки зрения Путина нет приемлемой или неприемлемой цены. И тогда для него только два варианта — победа или поражение.